Жены зеков форум

«Около тюрьмы»: портреты современных «жен декабристов» | Милосердие.ru

Жены зеков форум

Кто позаботится о заключенном? Мама, жена. Как живут эти женщины? Где черпают силы, на что надеются? Заинтересовавшись этой темой, социологи узнали немало интересного.

Фото с сайта publications.hse.ru

Книга «Около тюрьмы: женские сети поддержки заключенных» вышла в издательстве «Алетейя» (Санкт-Петербург) под редакцией Елены Омельченко и Джудит Пэллот. Книга посвящена женщинам, близкие которых находятся в местах лишения свободы. Эта научная монография – результат работы двух международных социологических проектов.

Изучение воздействия тюремного заключения на членов семьи было начато в США и Великобритании в 60-е годы прошлого века. Российские исследователи взялись за эту тему гораздо позже, отечественных работ пока немного.

Первая книга о женщинах в тюремной системе «До и после тюрьмы: женские истории» была издана в 2012 году под редакцией Елены Омельченко.

Вторая книга продолжает исследования, но посвящена она не тем, кто сам пережил тюремный опыт, а тем, кто поддерживает заключенных.

Численность осужденных в России по данным УФСИН на 1 октября 2014 года составила 671, 4 тыс. человек.

Находясь за пределами тюремных стен, родственники заключенных обычно не попадают в фокус исследований социологов, но они страдают от социальной изоляции не меньше, чем сами заключенные, на них тоже ложится тень отверженности. А ведь именно родственники являются той системой, которая может помочь заключенному вернуться в социум.

Те заключенные, кого поддерживают с воли, находятся в лучших условиях по сравнению с одиночками, от которых близкие отказались.

Дело не только в материальной поддержке, но и в информации о том, что происходит на воле, человек, который прожил в изоляции несколько лет, выйдя на свободу беспомощен, ему приходится начинать с нуля.

Многие заключенные знают об этом, есть и те, кто использует женщин как ресурс, в конце большого срока знакомясь с «заочницами», которые помогут прожить конец срока и адаптироваться на воле, об этом тоже говорится в книге.

Пускай горька моя судьба – я буду ей верна

Книга состоит из нескольких исследований, объединенных общей темой.

Открывает ее работа Елены Кац и Джудит Пэллот «Жены заключенных в постсоветской России: “Пускай горька моя судьба – я буду ей верна”», рассказывающая об отношений общества к родственникам заключенных в разные исторические периоды России.

Исследователи не обошли вниманием и феномен «жены декабриста». Жены заключенных, готовые поддерживать своих мужей, до сих пор ассоциируют себя именно с этими дворянками, которые решились последовать за своими мужьями в сибирскую ссылку.

В статье Натальи Гончаровой «И в горе и в радости» рассматриваются жизненные стратегии женщин, точнее – стратегии ожидания.

Наталья Гончарова сосредоточила свое внимание на регулярном взаимодействии женщин с членом семьи, отбывающим наказание.

Как эти женщины общаются со своими близкими? Как видят себя и свое предназначение? Как относятся к своей жизненной роли? Свои выводы исследовательница делала на основе интервью, которые взяла у таких женщин.

Женщин, так или иначе подчиняющих свою жизнь ожиданию мужа, исследователь в своей условной классификации называет «женами декабристов» или «солдатками» в зависимости от их эмоционально отношения.

«Декабристки» – героини и борцы, в то время как «солдатки» скорее жертвы обстоятельств, безропотно терпящие и «тянущие» то, что на них свалилось. И те и другие жалеют своих мужей, чувствуют, что должны заботиться о них, как бы сложно это ни было.

Даже те, кто готов развестись, говорят о том, что сделают это после освобождения мужа.

В семье, оставшейся без кормильца, содержать еще и мужа бывает непросто. По оценке информанток, одна поездка «в зону» обходится не менее 10 тысяч рублей, а ведь есть еще посылки и денежные переводы. Даже моральная поддержка в наши дни обходится недешево, ведь многие из этих женщин созваниваются со своими мужчинами несколько раз в день.

Некоторые женщины, таких исследователь называет «жена моряка дальнего плавания», сознательно дистанцируются от мужей, попавших за решетку.

Они их тоже ждут, но сосредотачивают свои ожидания на моменте, когда муж вернется домой, воспринимая срок как перерыв в отношениях, отказываясь от краткосрочных свиданий и передач.

Ответственность за дальнейшую жизнь такие женщины возлагают на супруга, в мирной жизни они готовы его поддерживать, но не хотят, чтобы вернувшись муж «сел им на шею».

Многие женщины, особенно те, кого исследователь отнес к группам «солдатка» и «жена моряка» понимают, что время пребывания мужа «за колючкой» – не самый плохой период их отношений, пока муж был на воле, они успели от него натерпеться.

«Каждая из этих женщин делает свой выбор», – резюмирует исследователь. «Как сказала одна из информанток: “Люди делятся на тех, кто способен, и тех, кто не способен”. Способен принять и вынести груз проблем, способен на поступок, способен в итоге сохранить или обрести свою идентичность».

Очеловечивание зоны

Гюзель Сабирова, написавшая работу под названием «Очеловечивание тюремной зоны», обратила внимание на специфику российской системы исполнения наказаний и то, как женщины с ней взаимодействуют.

В статье рассказывается о том, как российские женщины поддерживают своих близких, о том, каким образом удается им смягчить и действие «тюремной машины», и немного очеловечить места лишения свободы.

Начиная с момента ареста, когда человек, который впервые сталкивается с этой системой, оказывается в состоянии шока и дефицита информации, до отправки своих близких на зону женщины поддерживают не только своих мужей, но и друг друга, становясь для сестер по несчастью своеобразным ликбезом и группой поддержки.

Количество сложностей и даже странностей, с которыми сталкиваются такие женщины, огромно. О том, что продукты для передач нужно упаковывать особым образом, в России слышали многие.

Но из этой главы можно узнать, например, о том, что во многих колониях принимают постельное белье только белого цвета, поэтому жены заключенных покупают у ивановских «коробейниц» комплект «Свадебный» и отпарывают кружева маникюрными ножницами, потому что иначе не пропустят.

Отдельный навык – построение отношений с начальством колонии. Тех, кто им обладают, в социальных сетях, где общаются такие женщины, особенно ценят.

Совместными усилиями женщинам удается не только помочь своим близким, но и несколько смягчить, даже очеловечить строгость российских тюрем. «Женщины – связисты и мостики между этими двумя мирами», – говорит одна из них.

«Заочницы» как феномен

Интересный факт – для женщин, попавших за решетку, единственным источником поддержки зачастую остаются матери, российские мужчины очень редко ждут своих жен и подруг, попавших в места заключения. С мужчинами ситуация иная, многим из них помогают жены, а тот, кому не повезло, может без труда найти «заочницу».

Почему женщины, зачастую совсем молодые, из всех возможных вариантов выбирают мужчину «из-за колючки»? Исследование этого феномена стало одной из тем книги. Елена Омельченко рассказывает о нем в работе «Заочные подруги сидельцев», которая вошла в книгу.

Жизненный выбор женщин, особенно молодых, которые предпочитают строить отношения с незнакомым мужчиной, находящимся в заключении, нельзя не назвать специфическим. Многие из них после нескольких месяцев переписки оформляют брак со своими «возлюбленными». Таких женщин довольно много.

Что они получают от таких отношений, на что надеются? Кто-то таким образом получает «тепло и ласку», кто-то «мужское плечо», а кто-то – наоборот реализует себя в качестве сильной женщины, помощницы и «добытчицы». Даже «папа», проверяющий по телефону уроки у ребенка, которого ни разу не видел, оказывается, обычное дело.

Если женщины, ждущие мужей из колонии, участницы предыдущего исследования, говорили, что самое важное – понять, что тюрьма – это не настоящая жизнь, то большинство «заочниц» считают жизнь в тюрьме не только настоящей, но и максимально «мужской», извлекая из рассказов своих мужчин уроки силы и независимости. Для многих из них тот факт, что отношения с «сидящим» мужчиной лучше, чем с освободившимся, оказывается серьезным ударом. Но есть и те, кто смог помочь своему близкому человеку адаптироваться к жизни на свободе.

Вторая часть книги – «Женские истории» – довольно необычна, непривычна для массового читателя, но привычна для социолога. Она состоит из восьми интервью, собранных и подготовленных к публикации Надей Нартовой.

На подобных рассказах построена и первая часть, но здесь они даются полностью, в том виде, в котором их услышал интервьюер. Героини очень разные – учительница, домохозяйка, предприниматель, инженер.

Каждое интервью читается как небольшой роман.

В том, что семейные узы могут влиять на снижение уровня преступности, уверены многие ученые. В чем же практическая ценность этой книги? Российских заключенных поддерживают женщины, именно они могут помочь своим близким адаптироваться к жизни на воле и не попасть снова в тюрьму. Такие женщины – незаменимый ресурс для социальной работы. Но для начала нужно узнать – кто они.

Источник: https://www.miloserdie.ru/article/okolo-tyurmy-portrety-sovremennyh-zhen-dekabristov/

«В тюрьме он уделял внимание только мне». О романтических отношениях с заключенными

Жены зеков форум

В России почти 608 тысяч заключенных, 92% из них — мужчины. На воле их ждут родители и жены. Бывает и так, что заключенные вступают в романтические отношения с «заочницами» — женщинами, с которыми они не знакомы лично. «Заочницы» рассказали «Снобу» о любви по переписке, годах ожидания и совместной жизни на воле

Ирина, 35 лет, Санкт-Петербург:

Я была замужем уже семь лет, дело шло к разводу. Чтобы как-то разрядиться, попросила подругу познакомить меня с мужчиной. Муж подруги отбывал наказание в колонии, и она познакомила меня с его сокамерником, которому оставалось сидеть еще год.

Поначалу я не восприняла это знакомство всерьез и даже испугалась: у меня было двое детей, и человек из МЛС (мест лишения свободы. — Прим. ред.) в мою семью как-то не вписывался. Со временем я расслабилась и пустила все на самотек. Из родных о нем знала только сестра, но она в мою жизнь не лезла.

После развода с мужем я поехала на длительное свидание к своему новому знакомому. Впечатления были шикарные: меня окружили заботой и теплом, которых на тот момент очень не хватало.

Через десять месяцев он освободился, и мы стали жить вместе. Конечно, были трудности. Я его очень ревновала: пока сидел, он был на связи 24 часа в сутки, а освободился — у него свои интересы, новые знакомые. Мне хотелось, чтобы он, как и раньше, уделял внимание только мне.

На этой почве мы часто ссорились, но потом как-то притерлись друг к другу. Через полтора года после освобождения мы расписались, а в 2015 году родился сын. Если сравнивать моего нынешнего мужа с первым — разница колоссальная. Первый муж привык, что ему помогают, что родители рядом, он был очень ленивым.

Нынешний муж никогда не отказывал в помощи и брался за любую работу.

Мы с мужем поняли, что новый срок ему только на пользу. Тюрьма иногда ставит мозги на место

Все было бы хорошо, если бы у мужа не появилась другая женщина. Он познакомился с ней, когда собирал ремонтную бригаду: дал объявление в газету, а она позвонила. Эта женщина только освободилась и наплела мужу, какая она хорошая и как несправедлива к ней судьба. Вот и спелись. Она торговала наркотиками, а он начал употреблять.

В декабре 2016 года я попала в больницу, врачи диагностировали онкологию. Когда я выписалась, муж, плотно подсевший на наркотики, собрал вещи и ушел к другой. Через какое-то время он попался на хранении. Сейчас отбывает срок: дали три года и ждет добавку по другой статье. Его любовницу тоже посадили.

Муж решил вернуться к нам. Я его простила, поддерживаю морально, а он просит прощения в письмах. Он добрый, любит детей, и если бы не зависимость от наркотиков — хороший человек. Мы поняли, что этот срок ему только на пользу. Тюрьма иногда ставит мозги на место. Я очень надеюсь, что все наладится.

Время лечит, а я люблю мужа и чувствую, что это мой человек. Ждать не трудно. Пока сижу дома с младшим сыном. Когда он пойдет в сад, выйду на работу. Родные помогают, еще у меня старший ребенок — инвалид, получаю неплохую помощь от государства. Первый муж оставил меня в свое время одну с болезнью и тремя детьми.

Я справилась. И сейчас справлюсь.

«Когда он сел во второй раз, я подала на развод, а потом вышла за него снова»

Александра, 31 год, Ульяновск:

Семь лет назад мне с незнакомого номера позвонил мужчина, представился Максимом. Оказалось, что он ошибся и попал не туда. Мы разговорились и стали часто созваниваться.

Максим сразу сказал, что сидит в колонии за убийство и что ему осталось еще полтора года, а до этого сидел по малолетке. Он позвал меня на КС (краткосрочное свидание. — Прим. ред.), съездила.

Мы понравились друг другу, и он спросил, согласна ли я его ждать. 

Я помогала ему: возила передачки, деньги на телефон закидывала, выбивала свидания. Через несколько месяцев Максим предложил расписаться. Я собрала все бумаги. Родственникам ничего не сказала, думала, не поймут.

Когда он освободился, стали жить вместе. Муж устроился на работу, обеспечивал меня, подарки дарил, в кафе и кино водил. В общем, относился очень хорошо, даже голос никогда не повышал.

Родственники хорошо его приняли, мама моя его за сына считала.

Однажды муж выпил с друзьями и натворил дел: избил и ограбил прохожего. Я влезла в долги и набрала кредитов, чтобы нанять платного адвоката. В итоге мужа посадили на четыре с половиной года. Когда услышала приговор, у меня опустились руки.

Тогда еще мама умерла, я осталась одна, без денег и в долгах. Я должна была ехать на встречу с адвокатом, но утром проснулась и решила, что все, с меня хватит. Я не брала трубку, а потом вообще поменяла номер.

Муж заваливал меня письмами, я все читала, плакала, но ни на одно не ответила. Подала на развод.

Как бы жизнь ни сложилась, я его никогда не прощу и обратно не приму. Хотя мы до сих пор расписаны

Два года мы не общались. Потом Максим через племянника узнал мой новый номер и позвонил. Все началось по новой: свиданки, передачки… Мы помирились и решили расписаться опять. Родные только поддержали. Мужа за хорошее поведение перевели в поселение.

Когда до освобождения оставался год, у нас вдруг испортились отношения: я почувствовала, что он как-то не так со мной общается, а потом узнала, что у него появилась другая. Писала ей в соцсети оскорбления, она молчала. Мне было очень больно, неделю с постели не вставала, ревела.

Подруги помогли все это пережить, а потом я познакомилась с другим мужчиной. Все прошло, все забылось.

Максим освободился и теперь живет с той девушкой. Я ей как-то позвонила и сказала, чтобы она не переживала, Максим мне больше не нужен, у меня есть любимый мужчина. Обида на мужа, конечно, осталась до сих пор, и как бы жизнь ни сложилась, я его никогда не прощу и обратно не приму. Мы до сих пор расписаны, иногда созваниваемся. Все собираемся развестись, но то у меня, то у него времени нет.

«Мама против брака с заключенным, хотя мой старший брат трижды судим»

Ася, 34 года, Пермь:

За полтора года до знакомства с будущим мужем я разошлась с сожителем. Одной было тяжело: у меня трое детей. Зарегистрировалась на сайте знакомств. Он написал, я ответила и понеслось. Такая страсть вдруг вспыхнула.

Он сказал, что сидит за кражу, и позвал на свидание. Увидела его вживую и поняла, что пропала окончательно. Он — это я, только в мужском обличии. Мы говорим одними фразами, знаем, о чем другой думает, чувствуем физическое состояние друг друга.

Если в мире существуют две половинки одного целого, то это мы.

Месяц назад мы поженились. Регистрацию организовали за три дня. До любимого мне нужно было ехать 400 км. Я оформила документы в ЗАГСе и поехала с регистратором в колонию. Мы взглянули друг на друга мельком.

Две минуты речи, два согласия, две росписи, и регистратор сказала, что мы можем поздравить друг друга первым супружеским поцелуем. Помню, я испугалась, но муж наклонился и поцеловал. Земля поплыла под ногами. Потом его увели, а меня пустили к нему только после получасового досмотра.

Страсть дикая, все так быстро, что просто выдохнуть некогда. Три дня пролетели как три часа, расставаться было мучительно больно.

Мама когда-нибудь смирится, а если не смирится, мы уедем из города

Мама, с которой я живу, узнала о замужестве через две недели. Она сказала, что это, конечно, моя жизнь и мне решать, но она боится, что муж воспользуется мной и обманет. А еще сказала, что жить с ней под одной крышей мы не будем: хочешь с ним жить — живи, но не тут. Однажды даже пригрозила, что не отдаст нам внуков. Но этот вопрос обсуждению не подлежит.

Дети сразу сказали, что не останутся с бабушкой, а уедут с нами. Они общаются с отчимом по телефону и скайпу, знают, где он и за что, защищают его перед бабушкой и ждут домой. Мне непонятно поведение матери: мой старший брат трижды судим, и ей это жить совсем не мешает, да и любить она его меньше не стала. В любом случае, это все временные трудности.

Мама когда-нибудь смирится, а если не смирится, мы уедем из города.

Мы по возможности помогаем друг другу деньгами. Я продаю домашнюю выпечку и подрабатываю на почте на неполную ставку. Пока справляемся. Не сказать, что купаемся в роскоши, но и не голодаем.

Жду любимого уже четыре месяца, до «звонка» остался год и восемь месяцев. В январе планируем подавать на УДО. Очень надеюсь, что освободят. Впереди нас ждет долгое и счастливое будущее. Мы оба в это верим.

«Любимого повязали, как только он вышел на свободу»

Екатерина, 19 лет, Ростов-на-Дону:

Мы познакомились, когда мне было 17 лет, а ему 31. Он написал мне в соцсеть сообщение: «Дай номер», — и ничего больше. Меня это заинтриговало, и я написала свой телефон.

Он позвонил и предложил работу: он будет переводить на мою банковскую карту разные суммы, я — пересылать деньги, куда он скажет, а себе забирать процент. Мне тогда очень нужны были деньги, и я согласилась. Иногда он пересылал довольно крупные суммы, меня это напугало, я попросила рассказать подробности.

Он объяснил, что он сидит в колонии за разбой и таким образом зарабатывает. Мы стали общаться чаще, не только о работе, но и на личные темы. Потом началось: поздно не гуляй, туда не ходи, с тем не общайся! До него у меня не было парней, было приятно, что обо мне заботятся и переживают.

Он стал присылать подарки. Однажды через знакомого передал плюшевого мишку и букет цветов. Я в шоке была. Влюбилась, конечно, и девять месяцев его ждала. 

Поехала встречать из колонии, а его приняли прямо на выходе и увезли в отделение разбираться по тем денежным переводам. Мне обидно стало: я столько его ждала, а тут буквально из-под носа уводят. Поехала следом. Полицейские говорили: «Ты что делаешь? Не знаешь его вообще? Зачем он тебе нужен?» А я ответила, что мне все равно и, пока я его не увижу, никуда не уйду. Вечером нас отпустили.

Когда посмотрела на него в первый раз, подумала: «Господи, да что ж мне с ним делать! Это ужас какой-то: худющий, синяки под глазами». Мы вышли покурить, и он случайно прикоснулся ко мне. У меня пошла дрожь по телу, и все, я поняла, что это — мое. Худой? Так ведь откормить можно! А синяки под глазами от недостатка солнца и витаминов.

Любимому после освобождения надо было ездить, отмечаться по месту прописки — а это далеко, время и деньги тратить не хотелось. Он никуда не ездил

Стали жить вместе, через месяц я забеременела. У меня проблемы со здоровьем, и врачи говорили, что если забеременею, то вряд ли выношу ребенка, а если и выношу, то он родится больным. Любимому после освобождения надо было ездить, отмечаться по месту прописки — а это далеко, время и деньги тратить не хотелось.

Он никуда не ездил, но я из-за этого не встала на учет в больницу, боялась, что через меня его найдут полицейские. Только однажды поехала на Украину, откуда я родом, сделала УЗИ, узнала пол ребенка. Родила здоровую девочку. А мужа из-за того, что он не отмечался по месту регистрации, объявили в федеральный розыск.

Когда дочке было три месяца, мы решили, что он нелегально пересечет украинскую границу, сможет спокойно работать и никто не будет его искать. Я же поеду следом. У него все получилось, но меня задержали. Позвонила мужу, сказала, что лучше вернуться и написать явку с повинной, тогда срок скостят, и что, если он не приедет, меня посадят за укрывательство. Он вернулся.

Мужу дали пять лет, хотя прокурор просил три года. Будем подавать апелляцию. Сейчас я с дочерью живу у свекрови, у нас отличные отношения. Жду любимого, как выйдет — обязательно распишемся.

«Я в какой-то эйфории поехала к нему на свидание за тысячу километров»

Виктория, 32 года, Пермь:

Мне был 21 год. Будущий муж просто перепутал одну цифру в номере телефона и попал ко мне, так и началась наша история. Разговаривали сутками, не могли наговориться. О том, что он сидит, сказал не сразу — недели через две после знакомства. Осудили его за угон автомобиля. Поначалу эта новость меня напугала, ведь в моем окружении не было заключенных.

Через четыре месяца общения он уговорил меня приехать на свидание. Согласилась. Мама меня не одобрила: она не понимала, как можно любить уголовника и как можно влюбиться в человека, не видя его, да еще и поехать к нему. Говорила, что у меня нет с ним будущего, что он выйдет и гулять начнет.

(Потом она поменяла свое мнение, но все равно относилась к нему с опаской.) 

Я в какой-то эйфории поехала к нему на свидание за тысячу километров в Республику Коми. Добиралась двумя поездами, а потом 40 км на паровозе по узкоколейке. Увидели друг друга и влюбились еще сильнее.

На втором свидании застряла в колонии-поселении, где он жил, на месяц: железную дорогу завалило снегом. Нам было в кайф жить вместе. Потом он отправил меня жить к своей маме в Нижневартовск. Встретили меня там хорошо.

Я нашла работу, правда через полгода разругалась со свекровью и ушла из дома. Но любимого ждала два с половиной года — и дождалась.

Думала, что уже никого не смогу полюбить, но встретила другого мужчину. Все было хорошо, но вскоре и его посадили

Он вышел, и мы сразу стали жить вместе. Человек он добрый и внимательный, сразу дал понять, что хочет семью, детей, и не обманул. Я его очень сильно любила. Такой харизматичный был, могла слушать его часами. После освобождения это не прошло, и на свободе он был таким же, знал, как поднять настроение и сделать так, чтобы я улыбалась.

У нас родился сын, муж присутствовал на родах. Вот какая была любовь! Прожили вместе шесть лет. Я была самой счастливой женой и мамой на свете. Но в 2012 году муж умер от пневмонии: врачи неверно и несвоевременно поставили диагноз. Нашему сыну тогда было полтора года.

Я хотела умереть, не представляла жизни без любимого, если бы не наш сын, покончила бы с собой.

Думала, что уже никого не смогу полюбить, но через десять месяцев после смерти мужа встретила другого мужчину. Он полюбил моего сына как своего, да и сын его папой называл. Все было хорошо, но вскоре и его посадили.

И вот сейчас я снова жду, уже пятый год. Осталось еще столько же. Финансово я независима, научилась зарабатывать для женщины очень даже неплохо. Но я страшно устала от одиночества.

Самое трудное — быть здесь, на воле, одной.

Источник: https://snob.ru/entry/155423/

Матери и жены заключенных нуждаются в поддержке

Жены зеков форум

Семьи, чьи близкие родственники отбывают наказание в местах лишения свободы, оказываются под двойным давлением.

С одной стороны, это тяжелая ноша заботы о заключенных родственниках, а с другой – автоматическая стигматизация со стороны общества.

Как матери, жены и подруги заключенных проживают эти трудности, рассказывает новая книга авторского коллектива Центра молодежных исследований (ЦМИ) НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге и исследователей из Университета Оксфорда.

Монография, выпущенная издательством «Алетейя» (Санкт-Петербург, 2015) «Около тюрьмы: идентичность и повседневность родственниц заключенных», является продолжением книги «До и после тюрьмы: женские истории» (под ред. Е. Омельченко, 2012).

Исследователи * рассказывают о том, как родственники заключенных переживают свою идентичность, каким образом справляются с бедой и какой вклад вносят в функционирование пенитенциарной системы.

Один из аспектов, на котором акцентируют авторы книги, заключается в том, что общество и государство, по сути, не только оставляют жен и матерей один на один со свалившимися на них проблемами, но и усиливают давление со своей стороны.

Кроме того, в монографию включены интервью с родственницами сидельцев – истории, наглядно демонстрирующие жизнь женщин, оказавшихся в очереди на свидания у тюремных стен.

В дополнение в книге представлена попытка описать так называемый феномен «заочниц», – молодых женщин, которые по собственному желанию знакомятся и вступают в отношения (переписка, звонки, свидания) с отбывающими срок мужчинами.

Монография основана на результатах качественного исследования. Эмпирическая база – 30 глубинных, биографических и 10 экспертных интервью. Проект выполнен в рамках программы «Научный фонд НИУ ВШЭ» в 2012-2014 гг. География исследований – Санкт-Петербург, Москва, Ульяновск, Саратов.

«Исследования тюремной системы – это на самом деле исследование самой жизни. Тюрьма – это не что-то совершенно чужеродное, не другая планета, не остров. Социологи не стараются обвинять или оправдывать, искать справедливость и несправедливость. Наша задача – показать повседневный жизненный опыт тех, кто оказался один на один с этой системой», – рассказала Елена Омельченко.

У тюремных стен – только женщины

На начало 2014 года в России в колониях для взрослых содержалось 674,1 тысяч человек. Однако, как отмечают исследователи, людей вовлеченных и находящихся под влиянием этой системы, намного больше. Это, прежде всего, родственники заключенных, страдающие от социальной и экономической маргинализации.

https://www.youtube.com/watch?v=eTVOzjQh2o0

Авторы акцентируют на преобладании женщин среди тех, кто оказывается непосредственно вовлеченными во все то, что относится к отбыванию срока на зоне.

«Судя по нашим исследованиям и наблюдениям, именно женщины численно преобладают у стен колоний в дни посещения, и остаются среди тех, кто поддерживает заключенных», – пишет Елена Омельченко. В основном, это матери, жены и подруги осужденных.

Мужчины, по наблюдениям исследователей, чаще дистанцируются от заключенных родственников, особенно если это женщины.

Количество отбывающих наказание женщин по статистике намного меньше. По состоянию на начало февраля 2014 года в 730 исправительных колониях отбывало наказание 557,7 тысяч человек, из них 45,3 тысячи женщины. Однако помощь таким женщинам оказывают в основном матери либо подруги по зоне, освободившиеся раньше.

Мужья, по большей части, как отмечают исследователи, предпочитают разводиться с женами, оказавшимися в заключении. «То, что вокруг женских колоний в основном матери, связано с особой стигмой осужденных женщин, которые окружаются стеной молчания.

Факт отбывания наказания, как правило, скрывается от родственников и соседей», – пишет Елена Омельченко.

В результате вокруг женских колоний не существует таких плотных сетей поддержки, как вокруг мужских.

«Жены и подруги заключенных образуют локальные межрегиональные сети взаимопомощи, психологической и информационной поддержки, часть из которых существует благодаря развитым сетям интернет.

Именно жены (партнерши) представляют собой наиболее активную и конструктивную силу, которая поддерживает мужчин и может повлиять на их положение», – рассказывают исследователи.

Социальная изоляция – в нагрузку к горю

Помощь заключенным родственникам представляет собой тяжелую ношу, как в психологическом, так и в финансовом плане.

Так, например, процесс свиданий с заключенными вынуждает родственников не только выстаивать долгие часы в очереди, но и проходить через множество унизительных процедур, которым способствует также то, что пенитенциарная система в России является частью советского репрессивного наследия, распространяющегося, в том числе, и на отношение к семьям осужденных.

Однако не только поддержка заключенных и столкновение с зоной выматывает семьи, но и социальная изоляция, в которой они автоматически оказываются. Исследования подтверждают, что многие люди из окружения, соседи и сослуживцы таких семей предпочитают поддерживать изоляцию и стигматизацию семей заключенных, и противятся каким бы то ни было контактам с ними, отметили авторы книги.

По сути семьи заключенных становятся не только аутсайдерами в обществе, но и своего рода сопреступниками. Они, как отмечает Омельченко, могут «ассоциативно обвиняться» в преступлении, совершенном родственником.

Семьи заменяет государство

При этом родственники заключенных выполняют очень важные функции в системе исполнения наказаний. «Жены и матери заключенных, по сути, берут на себя функции государства, начиная с обеспечения мужей и сыновей и заканчивая помощью колониям, когда, например, родственники делают в колониях ремонт», – комментирует Елена Омельченко.

В книге описаны эффекты включения женщин-родственниц в тюремную машину. Авторы рассказывают, как женщины интерпретируют эту «машину», видоизменяют, переоформляют.

Исследователи приходят к выводу, что в условиях репрессивной дегуманизированной системы наказания, женщины и семьи сидельцев выполняют роль «очеловечивания» и поддержания человеческого в восприятии сидельцем себя, в отношениях с персоналом колонии, самой системы.

Большую роль семьи играют также в социальной реабилитации бывших заключеных и профилактике рецидивов.

*В книгу включены статьи и работы профессора, руководителя директора ЦМИ НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге Елены Омельченко, научного сотрудника ЦМИ Надежды Нартовой, старшего научного сотрудника ЦМИ Гузель Сабировой, старшего научного сотрудника ЦМИ Наталья Гончаровой, доктора наук Университета Оксфорда Елены Кац, профессора Университета Оксфорда Пэллот Джудит.

См. также:

Прокурор, судья и обвинительный уклон
Бедность превращается в позор
Статус подсудимого влияет на приговор
Сегрегация ведет к снижению доверия в обществе

Автор текста: Селина Марина Владимировна, 11 марта, 2015 г.

Социология правоохранительная система семья судебная система

на IQ.HSE

Источник: https://iq.hse.ru/news/177665650.html

В кемеровской области есть колония, которой пугают осужденных. зэков в ней заставляют называть себя животными, пытают и насилуют — meduza

Жены зеков форум

9 августа «Медуза» опубликовала сводную таблицу с сообщениями о пытках в тюрьмах и полиции — только в 2018 году зафиксировано больше 50 случаев. К таблице прилагалась форма обратной связи для новых сообщений.

Одно из писем в редакцию прислала жительница Башкирии Оксана Хаттарова, которая рассказала, как ее мужа жестоко пытали в ИК-37 — колонии в населенном пункте Яя Кемеровской области.

«Медуза» собрала все сведения об этой колонии и обнаружила, что в Кемеровской области ей пугают осужденных из других зон; сообщения об избиениях и пытках в ИК-37 поступают регулярно, но проверяющие органы никаких нарушений не находят.

Внимание. Текст содержит описание сцен жестокости и насилия.

Осужденного из ИК-1 Кемеровской области били и пытали несколько лет. Он ранил одного из нападавших, после чего его перевели в ИК-37

12 декабря 2012 года Верховный суд Башкортостана приговорил жителя республики Руслана Курмангалеева к 11 годам лишения свободы в колонии строгого режима за бандитизм и разбой. Курмангалеев был этапирован в ИК-1 города Мариинска в Кемеровской области.

 В августе 2018 года его жена Оксана Хаттарова рассказала «Медузе», что раз в четыре месяца приезжала к мужу на свидание и каждый раз он жаловался ей на избиения сотрудниками колонии.

Она обращалась во ФСИН, Следственный комитет, прокуратуру Кемеровской области и кемеровскую ОНК, но они не находили в ИК-1 нарушений.

«У Руслана больная нога — он хромал и ходил с тростью, были постоянные боли. Мы два года просили перевести его в больницу, но начальник колонии [Игорь] Ледер отказывал. В этом году я узнала от Руслана, что сотрудник ИК-1 Терентьев избил его — душил, толкал с лестницы и сломал трость», — рассказала «Медузе» Хаттарова. Курмангалеев написал на Терентьева заявление в Следственный комитет.

Своему адвокату Максиму Фролову заключенный рассказал (копия адвокатского опроса есть в распоряжении «Медузы»), что после его жалоб в колонию приехали представители ОНК по Кемеровской области вместе с помощником начальника кемеровского управления ФСИН по соблюдению прав человека в уголовно-исправительной системе Ириной Хохловой. По словам заключенного, он повторил свои жалобы комиссии в присутствии начальника ИК-1 Игоря Ледера. В ответ Ледер предложил перевести его в другой отряд, «где ему будет спокойнее».

В январе 2018 года Курмангалеева перевели в отряд № 12, где содержались «активисты» — осужденные, которые сотрудничают с руководством колонии и выполняют ее поручения. Перед отбоем активисты позвали его поговорить в помещение воспитательной работы.

«Когда я вошел, то увидел на полу матрац. Меня схватили сзади за шею, руки связали и начали душить, натягивая целлофановый пакет на лицо. После чего [активист по фамилии] Вильман достал половой член и предложил мне его целовать, при отказе пытки продолжались.

С меня спустили штаны и засовывали в анальное отверстие черенок от метлы… Меня развязали и посадили за стол, чтобы я написал отказ от ранее написанных заявлений и жалоб.

В это время зашел замначальника [колонии по безопасности и оперативной работе Сергей] Селиванов и сказал активистам: „Только чтобы тихо“», — рассказал Курмангалеев адвокату. 

По словам заключенного, с тех пор он подвергался в колонии ежедневным избиениям и насилию. 28 марта 2018 года Вильман угрожал заключенному ножом — Курмангалеев, по его словам, вырвал его и ранил нападавшего.

«Я убежал со страху в ту сторону, где имеется видеонаблюдение. Через несколько часов начальник колонии Ледер выписал мне 15 суток за якобы созданную конфликтную ситуацию.

Через 5 суток меня вывезли в ИК-37 поселка Яя [Кемеровской области]», — рассказал Курмангалеев адвокату.

В ИК-37 пытали еще сильнее. Зэков заставляли называть себя животными

Курмангалеев рассказал адвокату, что 2 апреля 2018 года, сразу после этапа в ИК-37, его избили несколько сотрудников — в их числе начальник колонии Евгений Овчаров, замначальника по безопасности и оперативной работе Сергей Толканов, сотрудники по фамилии Скорип и Бекетов (или Бекренев — мужчина не готов утверждать точно). По словам Курмангалеева, его заставили полностью раздеться для обыска, забрали личные вещи и под угрозой изнасилования приказали мыть туалет. После этого мужчину отправили досиживать 10 суток в штрафном изоляторе.

24 мая 2018 года Оксана Хаттарова вместе с пятилетним сыном приехала из Башкирии на трехдневное свидание к мужу. Она рассказала «Медузе», что сотрудники колонии ИК-37 настойчиво предлагали ей уехать обратно — якобы все комнаты для свиданий были заняты.

Хаттарова требовала встречи с мужем, и через четыре часа ее вместе с ребенком все-таки пустили в колонию — там девушка увидела шесть свободных комнат для свиданий.

Позже муж рассказал ей, что, пока она ждала снаружи, сотрудники колонии предлагали ему отказаться от встречи с женой взамен на благодарность в личном деле и дополнительное свидание в будущем.

«Я поняла, почему меня не хотели пускать — чтобы я не узнала, как его избивали.

На второй день свидания я сама услышала, как сотрудники ИК-37 обращаются с этапированными заключенными — матерятся на них, заставляют бежать, приседать, вставать и опять бежать.

Среди них инвалид был один, он не мог бегать. Слышно было, как они кричали, оскорбляли ужасно просто», — рассказывает «Медузе» Хаттарова.

Курмангалеев рассказал ей, что заключенные в колонии представляются не по имени. По ее словам, мужу засунули в нагрудный карман формы фотографию страуса — при передвижении по колонии он должен был представляться не по фамилии и имени, как это везде принято, а по имени этого животного: «Я страус такой-то». По ее словам, такие картинки с разными животными там у всех осужденных.

Все три дня длительного свидания Курмангалеев писал жалобы, которые Хаттарова планировала передать в Кемерово. Но на выходе из колонии ее обыскали. «Я не ожидала, что со мной будут так обращаться. Меня обыскивала женщина, стала по карманам заглядывать, раздевать.

Я взяла бумагу в руки, не хотела отдавать. Мне начали угрожать, сказали, что вызовут оперативников и заберут жалобу насильно.

Я все отдала, я ничего не могла сделать — испугалась очень сильно за ребенка, за себя и за мужа, который остался в колонии», — рассказала Хаттарова «Медузе».

Она написала жалобы заново, от своего имени, и повезла их в прокуратуру, Следственный комитет и ФСИН по Кемеровской области. Сотрудники СК опросили Курмангалеева, он подтвердил рассказ супруги. Региональные прокуратура и ФСИН провели в ИК-37 проверки и нарушений не нашли.

Жители поселка Яя рассказали Хаттаровой, что все обращения бесполезны — вместо проверок некоторым родственникам заключенных начинают угрожать, а тех, кто пишет жалобы из колонии, пытают еще больше.

«Заключенные боятся говорить, если приезжают проверки из Кемеровской области, в основном все молчат. Муж сказал, что заключенные готовы рассказать обо всем, что с ними происходит, только проверяющим из Москвы, которых здесь почти не бывает», — сказала Хаттарова «Медузе».

29 мая 2018 года, через два дня после встречи с супругой, Руслана Курмангалеева снова посадили в штрафной изолятор ИК-37 на 15 суток «по причине безадресной нецензурной брани». В июне 2018 года Курмангалеева вывезли в СИЗО-3 в Мариинск — ему добавили новое обвинение в умышленном причинении вреда здоровья осужденному Вильману. Тот летом 2018 года уже вышел на свободу.

Пытки в ИК-37 — обычное дело. Осужденные в ответ массово резали себе вены

В сентябре 2017 года правозащитник из проекта «Гулагу.нет» Владимир Осечкин сообщил о массовом избиении заключенных в ИК-1. Он писал, что пострадали не меньше пяти человек, им угрожали отправкой в ИК-37, где их изнасилуют.

В июне 2018 года правозащитник Борис Ушаков сообщил о преступлении в СИЗО-1 Кемеровской области — сотрудники пообещали заключенному отправить его «в самую худшую командировку», если он не будет доносить на своих сокамерников.

Под «самой худшей командировкой» подразумевалось этапирование в ИК-37, где, по словам сотрудников СИЗО-1, осужденному могут «создать ад».

Ушаков рассказал «Медузе», что в Кемеровской области 17 колоний и четыре СИЗО — ИК-37 считается самой жестокой. «Обычно туда помещают заключенных с целью отомстить и заставить отказаться от жалоб, которые они писали до этого. В ИК-37 многие мои заявители были не только избиты, но и изнасилованы», — сказал правозащитник.

О систематических избиениях в ИК-37 правозащитники «Гулагу.нет» писали в июле 2016 года. Тогда им стало известно, что заключенных в колонии обыскивал и избивал ОМОН.

По словам осужденного по фамилии Дубровин, в избиении принимали участие и сотрудники колонии, в частности заместитель начальника по безопасности и оперативной работе Евгений Овчаров, который сейчас стал начальником ИК-37.

По словам Дубровина, заключенных держали на улице на 35-градусной жаре и не давали воды, а тех, кого уводили в ШИЗО, избивали и окунали головой в унитаз.

12 сентября 2017 года, из-за очередного избиения ОМОНом, 12 заключенных ИК-37 вскрыли вены, один попытался повеситься. Осужденный Михаил Красильников рассказал адвокату Екатерине Селивановой, что сотрудники колонии Овчаров, Толканов и Марков изнасиловали его дубинкой, заставляя подписать заявление о сотрудничестве с руководством колонии.

Адвокат Селиванова записала показания второго своего подзащитного Ильи Паникоровского. На видеозаписи мужчина с перебинтованными до локтей руками рассказал, что после избиения сотрудниками колонии (он тоже говорит, что среди них был будущий начальник ИК-37 Овчаров) он вскрыл себе вены и потерял сознание.

Когда очнулся, от него стали требовать подписать заявление о сотрудничестве. «Овчаров набрал емкость с какой-то жидкостью, сказал, что это моча, и облил меня.

Потом с меня сняли штаны и пытались засунуть ершик в анальное отверстие, после таких действий во избежание изнасилования я все-таки подписал заявление», — рассказывал Паникоровский.

Показания Красильникова и Паникоровского позже подтвердил бывший заключенный ИК-37 Даниил Круглов, который вышел на свободу 28 сентября 2017 года. Он рассказал правозащитникам из «Гулагу.нет», что 12 сентября на территорию колонии вошли около 150 человек, некоторые — в масках.

В ШИЗО, где находился в этот день Круглов, около 30 человек в форме (он не смог определить, из какого они силового ведомства) стали избивать заключенных в каждой камере. «На них орали, заставляли делать доклад, обзывали, били в область сердца, по рукам, по ногам. Я начал кричать, чтобы они перестали избивать осужденных. Они открыли глазок, сказали: вам то же самое сейчас предстоит.

Я не стал ждать, чтобы меня начали избивать, вскрыл себе руку, начал биться головой об », — рассказал правозащитникам Круглов.

Через неделю после инцидента «Интерфакс» сообщил, что Следственный комитет по Кемеровской области начал проверку действий сотрудников колонии.

Проверка не нашла нарушений, и 25 октября 2017 года в отношении Паникоровского и Красильникова возбудили уголовные дела по статье 206 — заведомо ложный донос. Рассмотрение дела продолжается.

26 октября 2017 года адвокат обоих осужденных Екатерина Селиванова погибла на трассе в Кемеровской области — ее машина столкнулась с бензовозом. Через девять дней неизвестные осквернили ее могилу.

В марте 2018 года московский правозащитник Сергей Охотин сообщил, что в ИК-37 был найден мертвым заключенный Юрий Кулешов.

По его словам, руководство колонии и региональное следствие считают, что мужчина повесился, но правозащитник указывает, что на видео, сделанном в день похорон, видна гематома на голове. По данным «Гулагу.

нет», погибший был братом Даниила Круглова, бывшего заключенного ИК-37, который рассказал об избиении в колонии.

Освободившийся из ИК-37 Илья Паникоровский сообщил «Медузе»: «Я находился в этой колонии шесть лет, [и был свидетелем того, как] осужденных избивают, унижают, заставляют подписывать бумаги разные. Жалобы писать бесполезно — ответы никогда не приходят.

У руководства колонии всегда все хорошо, но там ужас что творится. Кроме картинок с животными всех заставляют песни петь о том, как они любят ИК-37. Стоят, орут хором.

И сделать ничего нельзя — к нам приезжала ОНК, мы им рассказали про избиения в сентябре, теперь нас же и судят».

Контролирующие органы и кемеровская ОНК не находят в колонии нарушений. Да никто и не жалуется

По телефону, указанному на сайте кемеровской ОНК, корреспонденту «Медузы» ответила женщина, отказавшаяся называть свое имя. Она рассказала, что последняя жалоба из ИК-37 поступила в комиссию около полугода назад — один из заключенных жаловался на условия содержания.

«Мы выезжаем во все колонии Кемеровской области регулярно, вне зависимости от жалоб. Есть выезды по межконфессиональному взаимодействию, по линии „Красного Креста“, дни открытых дверей — мы работаем еще и в профилактических целях. В ИК-37, насколько я помню, мы выезжали весной, был день открытых дверей вместе с родственниками осужденных.

За этот период нарушений мы не находили», — сказала женщина.

Она вспомнила о случае, который произошел в ИК-37 больше года назад, когда заключенные пожаловались на применение спецсредств сотрудниками колонии. Женщина рассказала, что комиссия вместе с медиками выехала в учреждение сразу же, но жалобы не нашли подтверждения. «Человек, который написал жалобу, был чистый, без побоев — от жалобы он отказался», — сказала она.

Про события сентября 2017 года собеседница «Медузы» сказала: «Там были какие-то побои, я не хотела бы говорить об этом по телефону».

Источник: https://meduza.io/feature/2018/08/23/v-kemerovskoy-oblasti-est-koloniya-kotoroy-pugayut-osuzhdennyh-zekov-v-ney-zastavlyayut-nazyvat-sebya-zhivotnymi-pytayut-i-nasiluyut

Записки заключенного: заочная форма… отношений

Жены зеков форум

В ситуации, когда женское общество ограничивается лишь продавщицей в магазине, медсестрой и цензоршей, пытаешься использовать любую возможность пообщаться с противоположенным полом.

О, женщины!

Когда в нашей зоне шел глобальный ремонт столовой, малярными работами там занимались довольно страшные тетки, пара из которых были молоды. Так вот, у этих двух отбоя не было от мужиков, желавших хотя бы позаигрывать с ними. Точно так же зеки заигрывали в одном из белорусских СИЗО с девушками-охранниками, строили им глазки, отвешивали комплименты.

В зоне “голодные до женщин” заключенные, кем бы они ни были на свободе, становятся джентльменами. Как они в большинстве случаев отзываются о девушках между собой — писать не буду, потому что это довольно неприлично и неприятно.

Нехватка женского тепла, двуличность с женщинами и цинизм — главные факторы, определяющие отношение к “заочницам”.

“Заохи”, “заочницы” — девушки или женщины, познакомившиеся с зеком в интернете, по телефону или по переписке. Отношения, которые при этом начинаются, можно назвать заочными.

Немного любви в маленькой “хате”

Первый раз отношение зека к “заочнице” я увидел еще в СИЗО. В нашей “хате” (так называют камеру в следственном изоляторе) сидел мужик лет сорока пяти. Это был уже далеко не первый его срок.

Мужик (назовем его Саша) давно выучил все тюремные уроки, и его ничего не могло удивить или заинтересовать — он все знал. Саша был мразью.

Хотя и у него бывали проблески совести, но в основном все его поведение было замешано на трудно скрываемых эгоизме и жадности.

Саша, как опытный арестант, завел себе “заочницу” еще в СИЗО. Женщина была страшная до одури, и Саша это понимал. Когда он получал от нее очередную фотографию, то громко смеялся, говорил: “Мамочка родная!”, показывал фото нам, потом рвал его и выкидывал. После этого он садился писать ответ о своей беспощадной любви к этой “заочнице”.

По Сашиным рассказам, у него были молодая жена и дети (не знаю, говорил ли он правду; зекам, особенно тем, у которых уже несколько отсиженных сроков, верить нежелательно). Правда, получал он письма только от “заочницы”, но вполне вероятно, что, пройдя суровую лагерную жизнь, Саша знал: чем меньше личного ты берешь в тюрьму, тем спокойнее сидишь.

На мое предположение, что такое отношение к “заочнице” несколько не комильфо, он ответил, что после отсидки, возможно, заедет к ней и отблагодарит.

А сказать “спасибо” было за что: кроме наполненных флюидами писем и хорошего настроения, “заоха” пересылала Саше деньги на “отоварку” (тюремный магазин). Это был несомненный плюс отношений, который Саша очень ценил…

“Строгачи-романтики”

Естественно, после зоны у меня осталось много знакомых, некоторые из которых очень даже приличные люди. Готовясь к этому материалу, чтобы избежать однобокого суждения, я расспросил их об отношении зеков к “заочницам”.

Один из моих близких товарищей, очень талантливый художник, за свою неуемную энергию успел дважды побывать в зоне, получив относительно небольшие сроки. Второй раз он сидел на строгом режиме (там “мотают срок” люди, попавшие за решетку не впервой).

Я позвонил Художнику, чтобы выяснить его мнение о заочницах.

— О! На строгом режиме это вообще сплошные грязь и мрак! — сказал он мне. — Зеку от “заочницы” нужны три вещи: во-первых, ее полностью обнаженное фото — это хорошо; во-вторых, чтобы она присылала деньги, — это еще лучше, и, в-третьих, что было бы совсем великолепно, — чтобы “заочница” расписалась с зеком и периодически возила ему на свидания передачи и себя.

— Понимаешь, — продолжал Художник, — на строгом режиме, в отличие от той колонии, где мы с тобой сидели, практически у всех были мобильники. Зеки регистрировались на всех сайтах знакомств и в соцсетях и искали там себе девушек.

На общем режиме круг поиска был ограничен несколькими газетами знакомств, половина объявлений в которых заканчивалась фразой: “из МЛС не беспокоить”. В Интернете же возможности для заключенных были гораздо шире.

© Sputnik / Виктор Толочко

Как только после отбоя выключали свет, зеки доставали телефоны и по полночи разговаривали со своими подругами. Они переживали, что их девушки куда-то пошли на ночь, давали советы, просто страдали. В общем, чувства у них были искренние и неподдельные. В этом плане зеки умеют сами себе врать.

Некоторые “гнали” (переживали, на тюремном сленге) очень сильно и всерьез. При этом они могли спокойно показывать друг другу переписку с “заочницами” и их обнаженные фото. Поначалу ночные бдения меня сильно раздражали, мало того что они мешали спать, становилось тошно от осознания всей этой лжи.

Но потом я попривык, и эта ситуация начала меня веселить.

Один полуграмотный зек, уже несколько раз отсидевший, попросил написать письмо от его имени какой-то тетке. Ну, я и “наваял”, что он врач, получивший срок за то, что совершил врачебную ошибку. Что у него с этой женщиной было дальше, не знаю. Но, думаю, все в порядке. Зеки могли понарассказывать такого, что женщины потом подолгу млели, а некоторые даже выходили за них замуж.

Ничего хорошего

— Ни одна подобная история ничем хорошим не закончилась, — весело говорит Художник. — У меня на “строгом” был знакомый, который сидел с завидным постоянством.

Во время очередного срока он женился на “заочнице” и сделал ей ребенка. Освободился. И, естественно, у них ничего не получилось, они довольно быстро разругались и развелись. Снова сел.

Опять познакомился по интернету с какой-то “заочницей”, раза в полтора младше него. Женился. Освободился и развелся.

Этот мужик в зоне был типа сводни: помогал зекам регистрироваться на сайтах знакомств, поскольку все их знал досконально, не очень опытным рассказывал, чем привлечь девушек, — в общем, был очень нужным специалистом. Но этот хотя бы был безопасен.

А вот в соседнем отряде был мужик, получивший очередной срок за то, что после освобождения пытался прибить свою “заочницу”, с которой познакомился во время прошлой отсидки.

Кого я не понимаю, так это женщин: ну вот на что ты надеешься и куда лезешь — видишь же, что зек! Тем более расписываться — в зоне, даже не пожив с человеком! Или они это делают от безысходности?..

 — Художник задумчиво засопел в трубку, было слышно, что он действительно не понимает женщин.

Заключенных понять легко, у них, кроме тоски по противоположному полу, была куча свободного времени, которое нужно как-то проводить.

— Из всех, кого я знал, — продолжил Художник, —  только у одного, кстати, очень толкового парня, получилось расписаться в зоне и сохранить нормальный брак после освобождения. Но здесь, возможно, сыграли роль два фактора: во-первых, он сам по себе был хорошим человеком, а во-вторых, они с будущей женой встречались еще до его посадки…

Поделись “заочницей” своей

Слушая истории Художника, я вспомнил, как еще в СИЗО видел образец первого письма к “заочнице”, которое следовало написать, чтобы познакомиться с девушкой.

Многие молодые первоходы (те, кто попал в МЛС впервые) перерисовывали (переписыванием я бы это не назвал) его себе в тетради.

На мой взгляд, письмо было слабенькое, но людям, которые иногда не могли связать толком двух слов, оно прекрасно подходило. И, что немаловажно, написано было практически без ошибок.

В начале письма говорилось об общем товарище, который дал заключенному координаты для переписки. В зоне есть добрая традиция — просить друг у друга адрес какой-нибудь “заохи”.

И многие делятся данными знакомых девушек. В основном дают контакты тех, кого “не жалко” или кому хотят насолить. Бывало, что какой-нибудь девчонке писали сразу несколько зеков.

А были случаи, когда такие девушки ухитрялись всем отвечать.

“Заочницами” периодически “делились”. Видимо, это было связано с тем, что к общению с ними, как и к ним самим, всерьез не относились. А как можно всерьез относиться к чему-то абстрактному, чего никогда не “щупал” и вряд ли когда-нибудь “пощупаешь”? Конечно, не все зеки так поступали, но многие.

— А ты видел хотя бы одного зека, который бы серьезно относился к “заочнице”?— спросил я второго своего товарища, отсидевшего одиннадцать лет в разных зонах.

— Нет, — твердо ответил он. А потом задумчиво добавил: — Хотя, если счастье настоящее, то им стараются не делиться, поэтому, возможно, кто-то серьезно и относился, и у него даже что-то получилось, но он просто об этом не рассказывал…

Источник: https://sputnik.by/society/20161106/1025950118/kak-zakluchennye-obschayutsya-s-zaochnitsami.html

Юрист спасет
Добавить комментарий